— Может, нам стоит вернуться за Катуровым и Щупловым? — прежним, сухим тоном сказал мне в спину полковник. — Пойдемте… Или вы всерьез намерены оставить все грехи в России?

Я обернулся. Полковник уже уходил, сильно прихрамывая… и я обомлел, заметив издали в его следах алые пятнышки.

Невидимым вихрем, меня развернуло всего и понесло за полковником. На ходу я еще надеялся, что он просто ступил недавно в чужую кровь и теперь тащит ее дальше на своих ногах.

— Аристарх Иванович! Вы что… ранены?

Чагин отмахнулся, не останавливаясь:

— Нам давно пора одолеть хотя треть пути «на Дунфанхун».

Я последний раз оглянулся на командира красных, отдыхавшего в снегу от мировой революции, и кинулся догонять Чагина.

— Аристарх Иванович! Позвольте, осмотрю рану! — кричал я на бегу. — Дело нешуточное… А мне приходилось быть фельдшером. В Полинезии.

Плковник так и остолбенел:

— Где-где?!

— В Полинезии… — запыхался я и махнул на восток. — Там… На островах.

Полковник Чагин расхохотался. И покачнулся на раненой ноге. Боль всего на миг прервала его раскатистый Зевсов смех. Полковник клубился паром, смахивал со щек замерзавшие на бегу слезы и, наконец приметив, куда можно рухнуть — лежавшую ель, — резко сел на седловину у самого вывороченного бурей корня.

— Помилуйте! В Полинезии! Ну, если в Полинезии, тогда смотрите.

Рана была небольшой, но не пустячной. Я не смог быть ходить с такой, не говоря уж о веселом настроении. Я изумился, как это неприятельская пуля сумела достать лодыжку, — и подумал об Ахиллесовой пяте. Кровь уже не сочилась, и я не рискнул освобождать ногу из сапога на морозе.

— Что скажете, господин Миклухо-Маклай? — грустно улыбнулся Чагин. — Дела наши папуасские не табак?

— Папуасские — не табак, — тупо кивнул я. — Поскорей бы найти там жилье…